Здание Античного отдела. Трудные годы (1915 — 1925). Часть первая — 1915-1917.

Херсонес. Здание античного отдела

…Что же будет с паровым отоплением? (c)

Обещала продолжение истории здания Античного отдела (начало здесь: https://clck.ru/BsRQK), однако, поразмыслив, подняв свои старые записи и статьи, я поняла, что об одном здании писать нет смысла. Придётся его, как говорится, “вписывать в контекст”. И получился очерк об истории музея в трудные годы, ведь всем интересно в этом году вспоминать события столетней давности. А как революция 1917 года отозвалась в Херсонесе? Отступим немного назад.

Сразу же после начала Первой Мировой войны в Херсонесе произошла отставка заведующего раскопками Романа (Роберта) Христиановича Лепера (в моём кратком очерке истории музея, так и оставшемся незавершенным, можно прочесть об этом подробнее). Вскоре в Севастополь прибыл аспирант Санкт-Петербургского университета Лаврентий Моисеев, который вынужден был, по понятным причинам, спешно возвратиться из заграничной командировки в Германию. Министерство народного просвещения за два года до того направило его в Гейдельбергский Археологический институт “для подготовки к профессорскому званию” — он должен был после окончания стажировки преподавать историю и теорию искусств в Санкт-Петербургском университете, который сам в 1909 году окончил (Классическое отделение Историко-филологического факультета). Когда-то посчастливилось изучать его обширный архив, приобретённый Херсонесским музеем в 1977 году в Ялте, у его вдовы, Веры Стефановны. Могу ответственно заявить: написать об этом человеке книгу просто необходимо!

Лаврентий Алексеевич Моисеев (1882-1946)
Лаврентий Алексеевич Моисеев родился в 1882 году в Астрахани, в семье нотариуса, учился в гимназии, поступил в университет, во время учебы и аспирантуры (с 1905 по 1912 гг.) работал на раскопках древней Ольвии под руководством своего учителя и друга — Бориса Владимировича Фармаковского. Его магистерская диссертация была посвящена некрополю этого города. Во время заграничной стажировки Л.А. Моисеев посетил Францию, Австрию, Италию, работая в музеях и библиотеках — Вена, Неаполь, Париж, Штутгарт и Брюссель, записи и зарисовки заполняют блокноты, отели и обеды — как можно дешевле, но — кроме Мюнхена, Нюрнберга еще Карлсруэ, а из Флоренции в Рим, а оттуда на Сицилию, где вместе со знаменитым Паоло Орси открывает античные некрополи. Здесь его и застала война. Он вернулся в Петербург, ставший Петроградом, в сентябре 1914 года. Императорская археологическая комиссия, в которой трудился его учитель Борис Фармаковский, попросила его “принять на себя наблюдение за Херсонесом”. Наблюдения оказалось недостаточно — 16 октября турецко-германский крейсер “Гебен” обстрелял Ялту и Севастополь. Пришлось Моисееву эвакуировать музейные коллекции в Харьков, где им предстояло храниться 10 лет и вернуться уже в советский Херсонесский музей. Об этом очень давно написала статью. Поскольку это ответственное поручение Лаврентий Алексеевич исполнил с успехом, Императорская археологическая комиссия (далее — Комиссия) приняла его в свой состав и назначила заведующим “Складом местных древностей” и раскопками в Херсонесе.

Двор музея в 1912 году
Только вот никаких раскопок вести было нельзя — и музей, и монастырь постепенно уступали здесь свои позиции военным властям. В монастыре в 1915 году были отведены помещения для госпиталя, комнаты музея занимались под “постой нижних чинов” и одно время шла даже речь о выселении его с территории Херсонеса полностью. «Назначив меня членом Комиссии, Вам угодно было, граф, доверить мне археологическое предприятие едва ли не крупнейшее по бюджету в России» — писал Л.А. Моисеев председателю Комиссии Алексею Александровичу Бобринскому — «… чувствую необходимость установить какие-то принципы в деле ведения самих работ. Вместе с изучением открытых в последние годы памятников положено начало каталогизации будущего Херсонесского музея (хочу верить, что он будет, его не может не быть).» Тем временем, в Херсонесе запрещены были даже архитектурные обмеры памятников на городище. Архив и канцелярия были перевезены Моисеевым в Севастополь, в съемную квартиру на улице Малой Морской.

Караульная будка и часовой на городище Херсонеса. Фото 1913 г.
Энергичный Моисеев искал применение своим талантам и знаниям: в августе 1915 года ездил в Евпаторию, прослышав о тайных раскопках и хищениях на территории бурно растущего курорта. В рапорте своём в Комиссию он сообщал о том, что ему удалось выяснить “район местоположения древнего некрополя” и “размеры заинтересованности населения в кладоискательстве”, как он писал: “то и другое является для науки в самом безнадежном положении”. Осенью того же года он пытался раскапывать какие-то курганы в Каче, на территории Авиационной Школы, по просьбе её директора князя Мурузи, но без особых результатов. В октябре 1916 года Л.А. Моисеев получил от Комиссии предложение начать раскопки в Евпатории и с этого времени и до начала 1918 года открытие и археологическое изучение Керкинитиды стали для него делом первостепенной важности, затмевая херсонесские дела. Архивные документы того времени позволяют предположить, что он был настолько увлечён своими открытиями, что мало обращал внимания на политические события, а между тем, последствия Февральской революции для ИМПЕРАТОРСКОЙ Археологической комиссии были весьма существенными. Для иллюстрации уместно привести фрагмент письма Б.В. Фармаковского к Моисееву от 20 марта 1917 года:

Археолог, член-корреспондент Российской Академии наук Борис Владимирович Фармаковский (1870-1928)
“[…] Совершились события, последствия которых для Комиссии (теперь просто — Археологической) будут громадны. Пока «до дальнейших распоряжений» приказано вести свои дела «чтобы отдать полный отчет Учредительному собранию.» Комиссия, думается мне, при благоприятных условиях, перейдет в другое ведомство и, конечно, будет в корне преобразована. Ни за какие планы в будущем ручаться нельзя. Каждый из нас уже теперь должен призадуматься о своем будущем. Мы можем быть упразднены каждую минуту. На нас, как на учреждение бывшего М[инистерст]ва Двора смотрят особенно строго (и особенно Государственный контроль). Ведите дела так, чтобы не подать ни малейшего повода к нареканиям, недовольству, жалобам. Дружески советую соображать об устройстве своей судьбы, чтобы потом не быть застигнутым врасплох. Будьте всегда готовы сдать все дела в полном порядке (имущество, развалины, коллекции). Графа, кажется, у нас оставят. Но теперь он не сила, а нуль! Коллеги наши все растерялись и бездействуют. Но разные шустрые господа уже принялись за то, чтобы влезть на места старых хозяев и распорядителей». Вскоре Археологическая комиссия была, действительно, передана в ведомство Министерства народного просвещения.

Николай Зиновьевич Федоров (1868-1942)
В Херсонесе, в отсутствие Л.А. Моисеева находились пять сторожей и надсмотрщик Николай Зиновьевич Федоров [надсмотрщиками называли опытных рабочих, которым можно было поручить надзор за процессом раскопок]. Николай Зиновьевич родился в Крыму в 1868 году. С 8 до 20 лет был практикантом в имении Массандра (по садоводству). Грамоте обучился в 18 лет самостоятельно. С 1889 до 1902 года служил садовником “на частной службе” на Южном берегу Крыма. С 1902 года работал на раскопках с Н.И. Репниковым, а с 1908 года — в Херсонесе. Он был бессменен и незаменим. Природный ум, трудолюбие и ответственность выделяли Николая Зиновьевича из херсонесских служащих, он был правой рукой всех директоров музея, начиная с Р.Х. Лепера. Херсонесу был предан всецело. Именно на него оставил музей в 1941 году директор И.Д. Максименко, уезжая в эвакуацию. Во время фашистской оккупации Севастополя Н.З. Федоров был убит. Обстоятельства гибели Николая Зиновьевича мне не известны.
Его письма к Л.А. Моисееву в Евпаторию в 1917-1918 гг. — бесценные документы эпохи. Во фрагментах этих писем, приведенных ниже, авторская орфография приведена в кавычках, чтобы передать своеобразие речи. “Еще сообщаю Вам в том, что Осип Мазур после Вашего отъезда “не хотит” исполнять свою службу. Он говорит, я барина не боюсь, одно сидит дома. Солдаты ходят кругом, “лазиют”, рвут траву, по стенам лазят, а на раскопках кругом снятые камни брошены и написаны разные дрязги на камнях. Эта маленькая базилика, у ней половина мраморного пола, то этот пол весь исписанный какой-то “арихметикой” большими буквами, так что публика приходит и “удивляица”, а он сидит дома, сторожей много, а дела нет. А под моим наблюдением все благополучно, все в порядке. Я Вам высылаю всю корреспонденцию, что была “у ящику”.
Он был явно горд тем, что ему доверен полный присмотр за музеем, получение почты и раздача жалованья. По этим письмам можно проследить постепенное ухудшение жизни в городе, дороговизну, перебои в снабжении. Тон писем очень почтительный, но вот — февральская революция: “Лаврентий Алексеевич, прошу Вас обратить на нас внимание в том, что Вы нас оставили без последствия и нам жалованья нет. Я думаю, что сытый о голодном не думает. Я прошу Вас, вышлите нам деньги, а нет, я заявлю жалобу в Комитет нового правительства, что Вы нас оставили без всякого внимания.”

Присяга войск Евпаторийского гаринизона Временному правительству у Св.-Николаевского собора. Евпатория. Март 1917 г.
Где Моисеев находил деньги для жалованья, если переводы из Комиссии шли с ужасными перебоями? Некоторые письма к нему свидетельствуют о частных займах, в том числе кредитором выступал городской голова Евпатории С.Э. Дуван. Вскоре Николай Федоров, получив деньги, извиняется за резкость предыдущего письма, говорит, что оно было написано в минуту отчаяния: “Кушать нечего, только хлеб и чай, и то хлеб черный, белого хлеба нет и денег нет — поневоле выйдешь из терпения. А тут этот переворот, Бог его знает, когда будет получка. Еще, Лаврентий Алексеевич, служащие просят Вас, чтобы Вы похлопотали у нового правительства, чтобы прибавить жалованья, потому что нет возможности жить». Письмо за 29 июля 1917 года: “…уведомляю Вас в том, что у нас 16 июля привезли из Балаклавы две орудии к нам на пристань и начали стрельбу. Эти орудия 6-ти дюймовые произвели 8 выстрелов, от которых пострадали наши здания. Выпало 30 окон и упала труба, а также посыпалась черепица и много упало — свыше трехсот.”

Вид на северо-восточную часть городища. Вторая поперечная улица и батарея Канэ. 1911 г.
В других письмах сообщалось о разных бытовых хлопотах: о болезни лошади, о том, что воду рано закрывают (музей пользовался водой из монастыря), о том, что дежурить приходится всю ночь, потому что “ужасные грабежи происходят у нас вокруг города, я боюсь, чтобы кто не залез в Ваш кабинет — очень много дезертиров”. Тут надо напомнить, что Херсонес находился за городской чертой, как писали в путеводителях — “в трёх верстах от Севастополя”. Сохранение жизни и имущества в условиях нарастающей анархии стало насущной проблемой. Горстка безоружных людей —
служащих музея — берегла музейные коллекции. Стремительно приближались и совсем черные дни: “Лаврентий Алексеевич, мы, все служащие, просим Вас, чтобы Вы хотя бы обратили самое малое внимание на нас. Разве мы можем жить по такой дороговизне без жалованья? Что Вы выслали нам эти по 100 рублей, это просто насмешка. Вы думаете, что мы можем прожить святым духом?” И подобных писем около десятка, а из Петрограда — ничего. Наконец, почтой (!) пришла телеграмма о том, что переводы не принимаются — “изыскиваем способ переправить деньги».

Помещения Археологической комиссии в Старом Эрмитаже
Не лучше складывались дела и с раскопками в Евпатории. Моисеев телеграфировал в Комиссию “всё погибнет”. Письма из комиссии пришли целой пачкой, среди них — “Археологическая комиссия […] ввиду переживаемого момента […] впредь до выяснения общего положения прекращает раскопки в Евпатории”. От Б.В. Фармаковского весточка была личной и пессимистичной: “…Вам приходится действовать и устраиваться самостоятельно. Если Вам удастся поддержать археологическое дело в Херсонесе и Евпатории за Вами будет большая заслуга. В Крыму возможно самостоятельное археологическое дело. Но о реформе теперь думать не время. Настоятельная задача сохранить что есть. Будущность Комиссии не известна. Вести раскопки ближайшим летом, конечно, будет нельзя… И мы еще далеко не достигли «дна». Жалкое время! Лично я мечтаю покинуть страну». Мечтал ли Моисеев уехать из страны, где началась его судьба археолога? Его действия, поступки в эти трудные годы убеждают, что он, напротив, чувствовал свою ответственность за сохранение памятников, даже тогда, когда их ценность, из тысяч людей вокруг, осознавал он один.
20 ноября 2017 г.